Александра (unibaken) wrote,
Александра
unibaken

Categories:
  • Music:

Мой Настоящий Еврейский Дедушка.



 

Вот он - моряк балтиец. 

Сегодня ему исполнилось бы  99  - (или 97 лет ????) 

Вечная путаница у беспризорников.

Я
его часто вспоминаю. Строго говоря, никакого другого дедушки у меня и не было.

Оба моих деда умерли молодыми вскоре после войны. Моя бабушка (папина мама) Зина, недолго прожив с Романом (об этом романе и браке отдельный разговор), в тридцать два года осталась вдовой с семилетним сыном, и снова вышла замуж  за давнего друга семьи.


Не каждому повезёт заполучить настоящего еврейского дедушку.

 

Александр Вениаминович Цейтлин родился в БобруйскеJ, в многодетной семье, примерно в 1909-1911 годах. В паспорте стоял 1910-й год, но это не точно. Он всегда отмечал свой день рождения 15 января. Был крещёным, (возможно, даже воцерковлённым в детстве, т.к. к старости его память стала подсовывать какие-то напоминания). Его отец был почтовым служащим, что-то вроде упаковщика. Дед плохо помнил своё детство,  говорил только, что его мама была блондинкой необыкновенной красоты, а потом начались какие-то не то погромы, не то революционные события, не то война….

 

У деда сохранился смешной говор: он говорил например, «горемикы» – вместо горемыки, «рыс», «звер» и т.п.

 

Что стало с его родителями – неизвестно, следы братьев и сестёр затерялись,  и Саша оказался беспризорником. Ему было тогда лет восемь, может быть - десять. Попал в детский дом. Из детского дома сбежал (потом дед говорил, что это и не детский дом был, а колония для малолетних преступников). Скитался. Попал на хутор к белорусскому крестьянину - сначала в работники, а потом стал уже как бы членом семьи, прожил там несколько лет, и в память об этом иногда называл себя Александром Васильевичем (в честь приютившего его дяди Василя). Потом снова какие-то революционные события. Опять скитания.

 

Потом Ленинград,  учёба, любимая профессия  - кок!  Саша женился, родилась дочь.

 







А потом началась Великая Отечественная война. Дед ушёл на фронт. Он служил во флоте,  старшина второй статьи  1-й Гвардейской краснознамённой морской  железнодорожной  артиллерийской Красносельской Бригады КБФ, воевал на батарее №22  под командованием старшего лейтенанта Ивана Фёдоровича Вовка в составе 402-го дивизиона (легендарной 42-й армии). Они защищали Ленинград на южных подступах.

 

У  Балтийского флота имелись  береговые батареи, и  орудия на  транспортерах, находившихся в бетонных укрытиях. Вокруг Ленинграда - разветвленная сеть железных дорог. Орудия на железнодорожных транспортерах могли совершать маневр и вести огонь с заранее подготовленных и укрытых огневых позиций, затем быстро их покидать. Артиллерия защищала от обстрелов крупные промышленные объекты в южных районах, благодаря чему заводы могли работать (информация из книги «Краснознаменный Балтийский флот в битве за Ленинград». М., 1973.)

 

Дед об этом много рассказывал, но я б мало интересовалась воспоминаниями о войне. Например, говорил он о том, что фашисты привезли под Ленинград  из Крыма пушку здоровую – «Большая Берта» называлась, в районе Пулковских высот собирались пустить её в ход, но не успели, моряки-железнодорожники - артиллеристы  разгромили их.

 

На самом деле, наверное, это была «Дора» – артиллерийская система, передвигавшаяся на платформе.  Пушка стреляла многотонными снарядами, способными пробивать самую толстую 100-сантиметровую броню. Расчет составляла команда из сотен солдат и офицеров. Орудие было опробовано гитлеровцами при осаде Севастополя, и вскоре его перевезли под Ленинград, где началась знаменитая рельсовая война.

 

Воспоминания многих фронтовиков подтверждают, что на ленинградском фронте вся тяжесть противоборства легла на моряков-железнодорожников. Моряки-железнодорожники участвовали в штурме Выборга, обеспечивали десантные операции на островах Финского залива, обстреливали блокированные гарнизоны Мемеля, Либавы и Кенигсберга.

 

У нас есть такая книжечка, брошюрка, изданная на правах рукописи Центральным Военно-морским музеем  в 1977-м году тиражом 400 экземпляров: «Гвардейская краснознамённая». Автор - С.М.Белокопытов. Там упоминается 22-я батарея, на которой воевал мой дед.

 

Ещё я смутно помню примерно такой рассказ: «Бродяги из испанской эсэсовской “голубой дивизии” устроились в Царском селе… там и так уже всё засрано было... Так они даже толком распаковаться не успели – ка-ак мы им дали! И вышибли всех нахрен.»

 

Дед был ветераном ВОВ, награждён медалью за оборону Ленинграда. Инвалид 2-й группы (он был контужен,  и что-то было у него с ногой, и уже после войны, в 70-е гг. вследствие того давнего ранения он потерял ногу).

 

После госпиталя в конце войны дед обнаружил, что жена выписала его из комнаты  в пригороде, и у неё новая семья. Он ушёл что называется, в никуда. Эта история имела анекдотическое продолжение: уже в 60-е годы деда вдруг вызвали в суд – бывшая жена требовала от него материальной помощи. Видимо, у него был хороший адвокат, так как без недоумения невозможно читать тот отзыв на её исковое заявление… но к сожалению, с дочерью от первого брака он тоже никогда после войны не общался, я не знаю о ней ничего.

 

В послевоенные годы  каким-то образом нашлись его братья. Старший - Борис (он лётчик, служил кажется в Баку, потом в Риге, на пенсии жил в Пушкине, а с началом перестройки уехал с женой, сыном, внучкой в Израиль). Младший - Изя, он жил кажется в Волочке,с жней, детей у них не было, а больше я про него ничего не знаю.

 

Всё это было до того, как он познакомился с Зиной.

 

 

 

 Как познакомились дед Саша с моим дедом Романом и его женой Зиной, я не знаю. Они общались по-дружески втроём (скорее всего, ещё до войны -  возможно, сначала с ним познакомился Роман, и потом познакомил жену). После смерти Романа дед Саша очень помогал Зине, и вскоре они поженились. Женившись на моей бабушке, он воспитывал Диму - моего отца - как родного, с семилетнего возраста. Мой папа называет своего родного отца Романом (впрочем, отца он не помнит), а деда Сашу – батей.

 

После войны  дед работал поваром в больнице Эрисмана. Приносил, как водится, домой  продукты. Маленький Дима  был дистрофик малокровный, еле живой – мать чертёжницей работала, что она там заработать могла… На лето он договорился с друзьями в деревне, в Новгородской области, и отправил Диму на поправку здоровья, на парное молоко. Дима окреп, стал хорошо учиться (вырос, кстати,  огромным), и забегая вперёд скажу, что он только благодаря отчиму закончил ЛЭТИ, потом защитился,  и даже когда появились мы с братом (а у папы появилась другая семья), дед Саша очень помогал нам.

 

Они с бабой Зиной взяли тогда, в 1953-м году участок, и строили дачу. Сначала раскорчёвывали и осушали болотистый участок  в Берёзовой роще, потом построили бревенчатую времянку. А начали строить дом – пришла комиссия, велят им времянку разобрать – тут садоводство, а не жилищно-строительный кооператив, нельзя! Бред какой-то. Времянку разобрали. Построили дом летний, одна комнатка внизу, и на втором этаже – на чердаке практически - ещё комнатка. Опять пришла комиссия, говорят – наверху нельзя! Разбирайте. Дед с бабкой погоревали, да и придумали: над лестницей поставили шкаф. Проверяющий по лестнице поднялся, спрашивает- что тут у вас? Они говорят – да шкаф, вот – открыли – верно, шкаф, висят бабкины платья летние за зипуны какие-то. Комиссия довольна. А там,  за платьями-то - стенки нет, проход в комнатку. Потом уже было не так строго, пристроили веранду. Но даже я помню, как приходили какие-то люди с рулетками и ведомостями – какие постройки, какие посадки на участке…

 

Дед работал в ресторане в гостинице Москва,  и уже на моей памяти  в 70-е годы в гостинице Ленинград, поваром в мясном цехе, до того момента, пока ещё мог ходить на двух ногах. Его очень ценили и уважали коллеги. Он практически не пил – только однажды его видели пьяным: он возвращался на дачу после какого-то праздника (ещё на двух ногах). От станции до дачи около двух километров. Он шёл, прихрамывая, покачиваясь, высокий, большой, в шляпе -  то громко хохоча, то плюясь и ругаясь. Пришёл,  и тихо лёг спать.

 


Это было всё то, что мне о нём рассказывали, а теперь то, что я сама помню.

Всю жизнь дед очень любил готовить, умел необыкновенно жарить мясные биточки.  Про это священнодействие можно отдельный рассказ написать.  Вообще готовил всё чудесно, - и пироги пёк, и супы варил – борщ, например, это произведение искусства! Горох ещё. Селёдка в сладком французском горчичном соусе.  О-ох.  Если что-то пригорало – говорил: «цыганский колер». А если сомневался в рецепте, то говорил: «вкус не обещаю, а красиво будет!»

 

Попав в госпиталь и пережив ампутацию ноги выше колена в немолодом уже возрасте, он не отчаялся. Инвалид с одной ногой, на костылях, он был необыкновенно трудолюбив и вынослив, вместе с бабушкой обрабатывал участок, придумывал всякие способы передвижения на двух низких скамьях, а руки у него всегда были необыкновенной силы. Если он что-то делал, он приговаривал – «неладно скроен, да крепко сшит».

 

 

Он всегда вставал очень рано. Я помню себя пятилетней, сидящей на его единственной коленке за завтраком в пять утра -  он с шутками-прибаутками кормит меня вкуснейшей манной кашей, которую я никогда не научусь так варить, хотя, казалось бы, какие тут хитрости… руки, вот в чём дело.

 

Он выписывал множество газет, любил разговоры о политике. Когда его спрашивали, почему он не уезжает в Израиль, он говорил, что во-первых, у него здесь семья, а во вторых «они же там сало не едят, а я без сала не могу!»

 

А ещё он был страстный футбольный болельщик. На даче его диван стоял в маленькой проходной комнате – можно сказать, в проходе между верандой и нашей с мамой комнатой, а напротив – телевизор. Мы наблюдали, как он смотрит чемпионат мира: в особо патетические моменты он шаркал единственной ногой, хлопал себя по коленке, ругался, топал. Мы смеялись - мол, дед обходит защитника и забивает гол! Он не обижался, даже наоборот, шутил – чего, одна-единственная у меня нога, и та вам мешает?

 

Дедушка всегда любил за обедом сам нарезать хлеб – он брал краюшку, доставал нож, и прижимая к себе краюшку, отрезал большие толстые куски, и как-то даже торжественно выдавал каждому члену семьи по куску. Меня это ужасно раздражало,  -  я люблю тонко нарезанный хлеб в корзинке, а ему этот «акт», очевидно, доставлял особенное удовольствие, поэтому  он старался всячески завладеть моментом. Наверное, это воспоминания о голодном детстве…

 

Бабушка умерла в 1988 году, похоронена на Большеохтинском кладбище. Дед, который был старше её на 11 лет,  пережил её почти на 10 лет. Очень тосковал. В последние годы –  а ему было уже за восемьдесят! - у него была ещё некая тайная личная жизнь.

 

Он похоронен с бабушкой в одной могиле.  Т.е. на Большеохтинском кладбище лежат оба её мужа.

 

 

Чем дальше пишу, тем больше понимаю, что надо ещё многое рассказать, но… кажется что некоторые вещи невозможно забыть, а вот ведь – не помню.
Tags: дача, окрестности, семейные истории
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments